Сияние Хорса
Надеть доспех. Взять меч и рубить с плеча.
Боль необратимых потерь долетает тем тяжелее и масштабнее, чем крупнее был вырванный кусок. Колоссальная дрожь утраты - как землетрясение, разносит на своём пути слишком многое, точит фундаменты, проделывает трещины в самой основе.

Необратимость не сравнима ни с чем; ни на что не похожа. Это агония. В бреду умирающего прежнего сознания ты видишь теперь иллюзорные ощущения и состояния - будто все осталось привычным, и даже больше - пока действительность взрывается и рушится вовнутрь, в образовавшиеся пустоты, ум в попытках удержать себя в целости создаёт даже эйфорию. Нет, нет, ничего страшного! Видишь, вот тут все как было, тут все так и осталось, ха, а ты уже успел испугаться? Все хорошо!

Все хорошо, но того, что было дорого, больше нет. Все хорошо, но этого больше нет навсегда - со всеми прелестями. Со всеми недостатками. Со всей потрясающей цельностью, восхищение от которой, полное принятие которой мы, на самом деле, испытываем лишь один раз.

Теряя это «что-то» навсегда.

И ты, полный планов управитель собственной жизни, демиург частного микрокосма, превращаешься в обрубок, в кучу костей и мяса с дрожащим животным внутри: ты не просто услышал гром. Ты встретил лбом молнию и не понял, жив ли, мертв ли, куда дальше, есть ли на чем бежать, или прожаренные конечности разрушатся от одной попытки встать?

О, если бы беззвучные крики людей, испытывавших эту боль, были заметны - над землёй бы стоял непрекращающийся вопль. Протяжный, страшный, безо всякой киношной утвари вокруг. Так, как внутри, воет ад, весь ад, концентрированный до чайной ложки слез, которые тебя уговаривают выплакать, чтобы стало легче.

Но эти слёзы не плачутся, не текут, они остаются внутри кислотой, чтобы сплавить вместе хотя бы в уродливый шрам два рваных края, чтобы этот шрам, бугристый, страшный, стал чертой характера. Дурного характера, жесткого характера, нетерпимого, неустойчивого.

В жизни можно привыкнуть ко всему, сублимировать любую боль во что угодно - от оперного пения до пробитой кулаками стены, но только не боль столкновения с необратимостью. Только не боль безвозвратных потерь.

Те, которые столкнулись с нею, становятся потерянными, иными, их структура нарушена, их вселенная расширена до безграничности, их Закон подобия оказался неверным - один раз Человек стал вовсе не центром событий микрокосма, а их жертвой, один раз система сломалась, один раз события, творимые им, выстрелили в него самого и - он запомнил это, о, он запомнил это навсегда!

Боль пробитых шор и уверенности в завтрашнем дне. Боль стычки с отсутствием шансов вернуть и исправить. Боль, Боль, Боль, расчленившая тело и сама же сшившая его воедино по-новому.

В новом существовании нет никаких проблем и страхов. В нем нет ни тревог, ни забот, в нем нет даже эмоций и чувств, которые были бы негативно окрашены, нет ничего невозможного - ты можешь все, ты должен все, все получается по щелчку. Другие говорят тебе: о, выглядишь усталым. О, ты, наверное, не спал двое суток? О, ты очень много работаешь, о, ты так многого добился!

И человек рассеянно кивает, будто удивленно, перед тем, как снова убежать в бурю событий. Несвязно шутит, невнятно говорит, торопится - новые идеи требуют воплощения, нужно бежать, бежать!

Бежать так далеко, так быстро, хватать и мгновенно перерастать настолько многое, что он и сам порой начинает верить, что бегство возможно. Нет возраста. Нет тела. Нет личных интересов. Нет ни одной зацепки на этой торпеде, совершенная аэродинамика.

Он боится только одного - минут отдыха и состояния покоя. За ним, по этой дороге в небеса, теперь навсегда следуют самые лютые адские гончие, и закрывая глаза, я порой слышу, как щёлкают их зубы.

(с) Гаевская.


@темы: 72 узла в сказочном сердце, І — про Богів, що вічно живі, Из всего написанного люблю я только то, что написано кровью